вторник, 9 мая 2017 г.

Вне зоны матрицы

Лифт застрял между четвёртым и пятым этажом. Дворовый фонарь, лениво перемигивающийся с тлеющей на предрассветном небе бледнолицей луной, затрещал проводами и погас. В воздухе повис запах электрического замыкания, разбавленный ночной прохладой. Город на миг замер в вакуумной тишине, погружённый на самое дно звёздного океана, в ожидании первого пробуждения. Где-то в конце улицы тихо, на цыпочках, проехали первые фары. Дверца лифта открываются и закрываются, будто одинокий призрак нашёл себе развлечение – кататься на лифтовых горках, перемещаясь из ниоткуда в никуда.

Зачем призраку лифт, подумаешь ты? У каждого свои странности и предпочтения в развлечениях, ответит он, зайдя навестить тебя на днях. Он (она, оно, не суть) попросит у тебя чаю, или чего покрепче, посидит с тобой на балконе, и будет петь у тебя в голове ту самую назойливую песню, от которой ты не сможешь избавиться весь предстоящий день. Вы будете разговаривать долго и вязко, считая оно своим внутренним голосом, который никак не может заткнуться и кричит каждую ночь белым шумом, если неправильно настроить волну. Оно перероет весь архив твоей памяти, сдувая пыль в глаза, от которой захочется зажмуриться. Калейдоскопом будут сменяться картинки, на проекторе глазных штор, именуемых веками. Один кадр, второй, третий. По взмаху крыла ласточки включится соответствующий саундтрек, и в кроличьих норах твоего лица ты ощутишь тот самый мурашчатый запах. Но ты откроешь глаза, чтобы стереть всё и лечь, наконец-таки, поспать.

Ты будешь сердиться, что опять довёл себя до галлюцинаций, в которых так и хочется остаться навсегда. Окно превратится в бутылку дорогого вина, форточка – в неподдающуюся деревянную пробку, а свежий воздух – в глоток одурманивающего зелья. Вскружит голову, погаснет свет, свист ласточек пронесётся от уха до уха звуком отсутствующего пульса. Профилактика окончена.

В ускоренном темпе город начнёт просыпаться. На улицы повалят начищенные с вечера (или же затоптанные и грязные) каблуки сонных горожан. Все будут куда-то спешить. Лифт уедет от игривого призрака на свою серьёзную работу. Призрак уложит тебя спать, мирно следя за твоим дыханием. Ты не захочешь спать после такой ночи, но реальные люди всё ещё нуждаются в тебе больше, чем оно. Или он. Или она. Ты уснёшь, с мыслью, что нужно что-то обязательно делать со своей жизнью, что пора уже что-то менять, и что непременно займёшься этими и другими делами сразу же после пробуждения, похожего на восстание из многолетней комы. И что, как же всё-таки хорошо, что вы есть друг у друга, хоть ты и не особо уверен в оном существовании. А днём ты забудешь обо всём об этом, если не оставишь себе такой вот записки. И будешь коротать часы в ожидании пробуждения ночи. И сломанного лифта. И оно… 

вторник, 14 марта 2017 г.

Кругосветная любовь


Капли дождя барабанили по неплотно закрытой крышке люка, выстукивая ритм некогда любимой песни. Впервые я её услышал во время моего первого знакомства с Парижем. Весна, солнышко, тепло… Тогда я был ещё очень молодым прохвостом, не то, что теперь. Мои (уже бывшие) хозяева были отчаянными путешественниками и объездили весь мир вдоль, поперёк и по всем возможным и невозможным направлениям. В Париж мы приехали на весело разукрашенном фольксвагене. Нашему дому на колёсах позавидовал бы сам Ной: соседствовал я и с австралийским эму, и с ангорским кроликом, и с долгопятом и даже с ленивцем. Кто-то даже принёс однажды аквариум со странным мелким существом и сказал: «Это – Дамбо Октобус. Теперь он тоже часть нашей огромной семьи». Дамбо оказался представителем головоногих моллюсков, проще говоря, странным осьминогом. Никто так и не понял, откуда он взялся и куда внезапно исчез. Кроме меня, конечно.
Саундтреком той поездки была та самая песня, которую сейчас наигрывал дождь. В тот самый день тоже лил дождь, но я всё-таки вышел из нашего автобуса и решил прогуляться. Все с детства говорили, что я немного не от мира сего. Всё из-за того, что я любил плескаться в воде и без умолку мурлыкал, когда меня гладили против шёрстки. Но, чёрт, что в этом такого? Хотя, нет. Всё-таки они были правы. Ведь, если бы не та встреча в тот злополучный день, я не сидел бы сейчас тут и не дрожал, как осиновый лист.
Вдоволь обогатив свою мягкую шёрстку дождевыми витаминами, я направился было уже домой, как вдруг услышал звучное изысканное мяуканье. Под деревом сидела белошёрстая кошка с лазурно-голубыми глазами. Сузив всё моё естество в своих тонких зрачках, она поманила меня гипнотическим взглядом. Я не мог устоять перед такой красотой и окунулся с головой в мой кошачий рай. Но счастье продлилось недолго: через четыре дня наш автобус отбыл покорять неизведанные земли. На прощание я обещал ей, что непременно вернусь. Как только, так сразу.
Следующей остановкой был Амстердам. Город свободы, мечты и желаний. Месяц – март. Ну, вы ведь меня не осудите, если я признаюсь, что вторую любовь всей своей жизни я нашёл именно в Амстердаме? Полная противоположность парижской, серая нибелунгская кошка сразила меня наповал. Но и с ней мне пришлось вскоре расстаться. Как и с семью последующими: из Кёльна, Цюриха, Венеции, Зальцбурга, Будапешта, Питера и Мекки. В Саудовскую Аравию меня занесло на теплоходе друзей хозяев, которые ехали туда на паломничество. Там-то я и узнал, что любить можно не единожды, а сколько душе твоей кошачьей угодно! Моей девятой любви, египетской мау, я рассказал свою идею объединить всех моих «невест» и жить вместе. На что она только недовольно мяукнула и ушла прочь. Больше я её никогда не видел. Но это не остановило меня. Теперь я не чувствовал никакой вины ни перед собой, ни перед ними. Передо мной стояла задача – найти их всех и объединить в одну большую кошачью империю! И тут я совершил ужасную ошибку: я убежал от хозяев в поисках «своих». Я шёл к ним через дожди, бури, злых людей, пинающих меня, сквозь туман, палящий песок и скалящихся собак. Я шёл через леса, по длинным пыльным шоссе, плыл на плотине, падал с водопада, не ел, не пил. Всё во имя идеи. Но… Я не нашёл никого: две кошки подло изменили мне и теперь жили с жирными ленивыми котами; одна поселилась у людей; у одной было такое ожирение, что та не смогла даже посмотреть на меня из-под обвисших век; другая пошла по котам, так, что и следа её было не сыскать; ту другую сбила машина за пару дней до моего прибытия в тот город; амстердамская болела болезнью Альцгеймера и не узнала меня, а парижанку я так и не нашёл.
Вот и сижу я теперь в этой канализационной дыре – мокрый, облинявший, вонючий, грязный и никому не нужный.
В паре шагов от меня послышалось странное шуршанье. От дождя прятался не только я. Под тусклым светом полуоткрытой крышки люка я увидел белоснежную ангору! С лазурно-голубыми глазами! Она медленно подошла ко мне, обнюхала и дружелюбно мяукнула. Моё сердце принадлежало ей и только ей…
Вечерело. Город наполнялся ароматами мартовского солнца, корицы, сирени, сырости и имбиря. По тротуару шли кот и кошка. Он раскрывал ей тайны города, она мурлыкала в ответ. Из пекарни повалил душистый запах крема брюле, переплетённый с нотами хорошо знакомой песни. Коты постояли немного у входа пекарни, а потом исчезли в сумраке парижских переулков.

среда, 25 января 2017 г.

Eastern Man


Его постель всегда пахла китайским чаем. Каждую ночь, в одно и то же время, по расписанию, он разливал кружку чая на постель. Огромную кружку, с кричащей надписью Don't panic! Разливал он её, конечно же, нечаянно. Приходилось подкладывать полотенца на мокрую простыню, одеяло смиренно уходило вешаться на балкон, а он, взяв единственную сухую подушку располагался прямо на жёстком полу. Под утро же, тщательно перебирая плейлист в поисках песни с которой надо было начать новый день, он выкуривал первую утреннюю сигарету и забирал домой влажное холодное одеяло. Потом по листку собирал оставшиеся на простыне любимого да хун пао, заправлял постель и обещал сам себе никогда больше не пить чай в постели. Обещание длилось до наступления темноты.

Ночь была единственным пространственно- временным лучом во Вселенной, где мысли обретали шрифт, ноты – музыку, а фантазии – краски. Когда дом наполнялся умиротворённой сонной негой, а фонари за окном меркли под мерцающим звёздным небом, он, сидя на том же самом жёстком паркете, открывал потрёпанный hp и начинал творить. Сначала медленно и осторожно, затем всё стремительнее затягивала его воронка из звукови ритмов, разливаясь по комнате, вытекая через полуоткрытую дверь на балкон, через висевшее одеяло, на улицу, заполняя город тахикардийным ритмом.

Иногда он выходил побродить по пустыне. Один, знойным летним днём. Ярко-оранжевый диск солнца пылал на горизонте. Босые ноги проваливались в горячий песок. Ветер подхватывал весь жар пустыни, смешивал с песком и врезывался в обгорелое лицо. Больше всего страдали глаза. Капельки пота не успевали прорезываться через кипящий слой эпидермиса и тут же высыхали. Где-то вдалеке проходили бедуины. Их лениво тащили на своих горбах истощённые от жары верблюды. Глоток воды испарился бы до того, как попасть в рот. Но даже он бы не смог спасти от естественного самовозгорания.

Он судорожно дернул рукой, как вздрагивают едва уснувшие, не успевшие попасть в глубокий сон. Кружка чая повторяла сценарий предсказуемого дешёвого детектива: сегодняшняя ночь не стала исключением. Жёлтый чай стремительно растекался по белой простыне, превращаясь в песок. Крупные распаренные листья превращались в островки оазиса. Травянистый аромат замещал запах второкачественного табака, делая его резче и горьче. 

На небе дребезжали лики света, пытающиеся пробиться через стекло синевато-серого неба. Ласточки выделывали первые сонные круги в воздухе. Утренняя прохлада отрезвляюще ударяла в лицо, в глаза, в улыбку.

Взяв подушку и устроившись на полу, он лёг. Глоток воды  потушил пожар. Под звуки только что родившейся мелодии, он сомкнул красные глаза: то ли от моргающего монитора, то ли от песка…

воскресенье, 22 января 2017 г.

Искушение


Это тёплое не по-зимнему солнечное утро не предвещало ничего плохого. Звонкое чириканье, доносящееся из недр дымоходной трубы, прозвенело за пару минут до рёва будильника. Жирный воробей, по всей вероятности самец, стоял на самом краю трубы и весело чирикал, принимая первую солнечную ванну в этом году. Вдоволь искупавшись в горячих лучах, он вылетел из пятизвёздочного новогнезда в поисках пищи для продолжательницы своего воробьиного рода.

Ева лениво потянулась. Заткнув будильник на первой же ноте ненавистного пиликанья, девушка, скинув одеяло на пол, босиком побрела к окну. Яркое солнце зажмурило её ещё сонные веки. Нахмурив лоб, она открыла окно. Тёплый ветер ворвался в комнату вместе с гулом просыпающегося города. Пошарив вялыми хрупкими пальцами по подоконнику, Ева нащупала пачку сигарет. Щёлк. Щёлк. Комнату стал заполнять вишнёвый дым дорогих сигарет.

Это самое утро было прекрасным и для старой большой мухи, которая оказалась морозостойкой долгожительницей. Лучи солнца добрались и до её логова – узкой щели между кирпичами сталинской пятиэтажки. Многие её соородичи давно вымерли от лютых морозов, ледяного ветра и уморительного голода. Эта же не сдавалась до последнего: желание дожить до весны и повторить попытку долететь до солнца ободряли её, даже в самые обречённые моменты. И вот, сегодня утром, когда, казалось, последние силы покидали её, солнце пробралось в её щель и озарило всё ярким светом. Ослеплённая лучами и обезумевшая от счастья, она вылетела из своего убежища и взлетела ввысь. Правда, не рассчитав силёнок, резко начала терять высоту, и уже чуть было не упала на землю. В последний момент она разглядела взгляд жирного, но явно голодного воробья, который уже наметил траекторию полёта к долгожданному завтраку. Приложив все последние силы, муха влетела в открытое окно. Перед глазами её всё крутилось, вертелось и летело кувырком: стулья пустились в пляс, кровать падала на деревянный пол, как осенний лист, а потом вновь медленно вздымалась к потолку, окна стекали водопадом к каменистому подоконнику. Дурманил её рассудок и сладко-ягодно-фруктовый, летний, еле уловимый, бархатистый аромат. Он дразнил её, маня в свои тёплые объятия. Она ползла всё ближе и ближе. В какой-то момент ей почудилось, что она видит солнце. Оно то вспыхивало ярким светом, то куда-то исчезало, отчего запах всё больше усиливался. «Вот оно какое, солнце!» - подумала глупая муха, и, вобрав в своё брюшко максимальное количество аромата, кинулась на вспыхнувшее солнце.

Пепел обжёг муху не хуже солнца. Ева увидев, что к ней в рот лезет обнаглевшая муха, вскрикнула, и с отвращением выбросила недокуренную сигарету в окно. Возненавидев мир за существование утра ещё больше, она заткнула уши наушниками и направилась на кухню.

Пока она шла за метлой и совком, чтобы убрать трупик обгорелой глупой мухи, внизу загорался мерседес соседа дяди Эдика, который припарковался не в то время и не в том месте. Он как обычно, каждое утро втайне от жены, заливал дешёвый бензин в недавно подаренную тестем иномарку. Ибо цены на бензин сильно подскочили, а подпольные бутылочки низкокачественного топлива можно было достать на рынке и за полцены. Дядя Эдик всегда думал о правильном распоряжении средств, которые ему давала любимая супруга.

- Дочь, вызови пожарников, там под окнами машина дяди Эдика горит. Дым в квартиру повалит, задохнёмся же, - кричала мать Еве. 

Но Ева ничего не слышала. Подпевая под нос, она стряхнула трупик мухи в пустую пачку сигарет и похоронила её в мусорном ведре.